Кубанские казаки

  В составе своей Закаспийской отдельной казачьей бригады (1-й Таманский, 1-й Кавказский полки и 4-я Кубанская конная батарея) я прошел с боями из Персии (Макинское ханство) через Баязет, Алашкертскую долину, Ванский вилайет (округ) в Месопотамию, а потом обратно через те же пункты к городу Мелязгерт, затем через Каре, Мерденекский перевал, урочище Ольты, турецкий город Ид, участвовал в Эрзерумской, Мемахатунской операциях. Далее последовало какое-то новое маневренное движение нашего 1-го Кавказского полка через Эрзерум, Хасан-калу, Кара-урган в Сарыкамыш, там двухнедельный отдых — и вновь по тому же маршруту обратно… 

     Вторая Мемахатунская операция и как продолжение победного движения русских войск в глубь Турции — активное участие в Эрзинджанской операции и финал — разгром турецких армий, занятие обширной площади территории Турции и сладостное ощущение воинской славы.

НАШ ПОЛК. ВЫСТУПЛЕНИЕ НА ВОЙНУ

  Солнце клонилось к западу, когда мой взвод оторвался от сотни и двинулся на север, к Арарату, вдоль границы. По долине кочевья курдов. Их черно-бурые громадные шатры привлекали взор. Мы ехали к ближайшему. Из него высыпало все семейство. Глава дома вышел нам навстречу с барашком в руках, подбежал почти вплотную к моему коню, быстро положил барашка на землю, выхватил нож и — бедный барашек лежит уже с перерезанным горлом.

  Это у них означает знак глубокого гостеприимства. …Курды живут по границе и там и здесь. 

ПЕРВЫЙ БОЙ С ТУРКАМИ

(В бою под Баязетом

  Я наскочил на сотенного кузнеца-богатыря, казака Подымова — как он смел добивать раненого курда, с которым долго один на один вел борьбу?
— Ну… чтобы никто не знал об этом, — наставительно говорю всем. 
— Слушаемся, ваше благородие, — отвечают они, но в их понятии, да и в моем, Подымов стал героем, и об этом в полку все узнали сразу же на биваке, как и не было ни у кого сомнения, что ежели бы победил курд — он перерезал бы ножом горло казаку и после его гибели.
  За этот подвиг Подымов был награжден Георгиевским крестом 4-й степени, но через полгода.
…
  Полки шли по Диадинской долине. Мы слышали безостановочные орудийные выстрелы впереди и видели белые шрапнельные разрывы и, не останавливаясь, двигались радостно вперед. … Наша бригада на перевале. На нем десятки трупов смуглых молодых курдов. То отличный результат работы одной из кубанских батарей. Неприятно было смотреть на окровавленные трупы с раздробленными черепами, но … это есть наш противник. Эти полудикие курды хотели остановить наше победное движение в глубь Турции, почему нам становится почти приятно, что их “так хорошо пощипали”… 
  В Диадине — ночлег. Многотысячная масса казачьей конницы и пластунов в одну ночь “объела” этот маленький городок. На следующий день вся конница выступила дальше. 

НАЗАД В БАЯЗЕТ

  Утром 25 октября полки выстроились для наступления на Кара-Килису, что находится в большой и богатой Алашкертской долине. И каково же было наше огорчение, когда нашей бригаде приказали идти назад и расположиться в самом Баязете.
  Выступили. Шел мокрый снег с дождем. Наш полк обстреляли курды с юга. Мигузов бросил меня со взводом выбить их из села. Широким наметом разомкнутым строем по мягкому болотистому грунту казаки скачут вперед. Село занято, но курды скрылись в горы. В селе только женщины и дети.
  Бригада в Диадине, но его уже не узнать. В редких жилищах можно найти окна и двери. Свыше 10 тысяч казачьих войск прошло через него, и все, что было в нем деревянного, в этой безлесой местности пошло на топливо при варке пищи. Мы, офицеры, дыры дверей и окон завесили мешками. Промокли до костей. Хотелось обсушиться. Но это можно было сделать только собственным телом…

ПЕРЕД ТАПАРИЗСКИМ ПЕРЕВАЛОМ

  Закаспийская казачья бригада расположилась в селе Диза. Казаки в ханах-трущобах и часть лошадей в таких же сараях. Все остальное — под открытым небом. Снег начал падать еще с 24 октября и шел каждый день. Открылась настоящая зима — холодная, бездорожная. Сразу же ощутился хлебный и фуражный недостаток. Интендантство за Чингильским перевалом. Сотни, высылая взводы казаков во все курдские села, везли оттуда все, что только было съестного и фуражного. Громадные двойные тюки сена и соломы, связанные казачьими вьючками и перекинутые через переднюю луку седла, были малым украшением строя. …
  Ежедневные офицерские разъезды на Тапаризский перевал, боковые разъезды в сторону Персии, к склонам Большого Арарата, в свой же тыл, где курды порою “шалили” над проходящими обозами русских войск. 

ЛАБИНЦЫ В БОЯХ ПРОТИВ КУРДОВ И ТУРОК

  23 октября полк был направлен перерезать дорогу Баязет — Диадин, а 3-й Волгский полк Терского войска полковника Тускаева с батареей двинулся прямо на Диадин. В авангарде лабинцев две сотни, от которых вперед высланы офицерские разъезды. Головной разъезд хорунжего Кофанова, пройдя дорогу и продвинувшись к высотам на юге, неожиданно попал под сильный ружейный огонь курдов, и Кофанов был убит первым, в голову, и с ним два казака разъезда, а три казака ранены при попытке вывезти убитых. Атакой дивизиона курды были сбиты с высот, и тела убитых выручены.
День 27 октября был снежный, туманный и холодный. Лабинцы, авангардный полк, выступили на Кара-Килису (Черная Церковь). Двигались по правому берегу Евфрата, который почти всюду покрыт льдом. … Полк подходит к селу, а вдали слышится звон церковного колокола. Вечером, после длительной перестрелки с курдами, полк занял Кара-Килису.
  После приличной перестрелки полк занял Дугах конным налетом. Турки спешно отошли вниз по Евфрату.
  Дугах — город гусей. Там мы нашли десятки тысяч их. Больше половины поели, а их жиром лечили обмороженные части тела. Многим это спасло конечности, как и мне лично, так как мои ноги до колен были черны, и только гусиный жир спас их. …
  Государь император Николай II посетил Кавказ. В первых числах декабря 1914 года он проехал на Кавказский фронт и был не только в Сарыкамыше, но с небольшой свитой на русско-турец- кой границе, в с. Меджингерт, где находились ближайшие резервы войск главных позиций эрзерумского направления. Было приказано командировать туда отличившихся солдат и казаков всех рангов для награждения Георгиевскими крестами самим императором. Пластуны уже изрядно износились в своей одежде по горам и долам.
  Куркин писал:
  “К царю, в Меджингерт, на смотр “кавалеров” новых снаряжаем. Ломают головы сотенные командиры с взводными урядниками — кого послать?
— Хоменка бы представить… 
— Так вин же зовсим босый, — отвечает взводный урядник. 
— Ну, Пахомова… 
— А вин в курдынськой одэжи … 

НА БАЯЗЕТ!..

  С тех пор Арарат только хмурится, одним глазом поглядывая на перевал. Вот и он — перевал! Граница!
  10-й батальон полковника Витинского посотенно выдвинулся на самый кряж. С перевала в долину ведет неожиданно приличная дорога. Командир бригады генерал Гулыга, Ю-й батальон и Туркестанская горная батарея “зачепили” перевал. Глубоко внизу — круглая долина. За ней, на обрывках гор, белеет Баязет. 

  Перед нами, внизу, большое турецкое село. “Горняшки” по нему открыли огонь. Забросали его гранатами и шрапнелью. Из села выскочила конница и драпанула к югу. Потом скот и жители.
  Тяжелые курдские свинцовые пули зудят и свистят, как встревоженные шмели, цокая, разбиваются о камни или бесшумно заканчивают свой путь в сугробах. 

  Убитых пластунов похоронили. Трупы аскеров и курдов оставили в снегу перевала.

  Сзади, в угрюмом далеком крае, осталась братская казачья могила. Казакам не впервые оставлять свои кости на чужбине.
“А нашего брата зароют в песках… ” — пели мы еще мальчишками в станицах, ясно представляя себе эту жалостную, но и романтическую картинку из казачьих долгих войн.
  Лежат казачьи кости в горах Турции. И над ними никто не прочтет молитвы. Над ними был и будет слышен только птичий свист…
  Пусть лежат с миром. И одни, и другие. И казаки, и турки, и курды. Над всеми одна судьба. Но… война зовет идти вперед.

ТРАГЕДИЯ ПОД ДУТАХОМ

  Закаспийская казачья бригада стоит в селении Диза, что к югу от Баязета. Наша “искровая станция” приняла это сообщение из Кара-Килисы, из штаба генерала Абациева. 3-й Волгский полк Терского войска полковника Тускаева под натиском скопища курдов отошел в Алашкертскую долину, потеряв до ста казаков убитыми и ранеными, два орудия и один пулемет. Мы были в недоумении от столь серьезных потерь полка и в особенности оттого, что потеряли орудия, да еще курдам.
  Через несколько дней 1-й Кавказский полк переброшен в село Мысун, что у Каравансарайского перевала по дороге в Игдырь. В полку на ночлег остановился эвакуированный офицер Волгского полка. Злой и голодный конь в постоянном холоде откусил ему нос. Этот офицер рассказал, что их полк с двумя орудиями Кубанской батареи и двумя пулеметами был послан в глубокую разведку южнее Дутаха. Вперед выслали три офицерских разъезда, силою в один взвод каждый, под командой хорунжих Акулова, Третьякова (фамилия третьего забыта). Курды, пропустив их, уничтожили полностью и потом числом около 5 тысяч коней обрушились на полк.

Подробности боя он не рассказал.

Скоро в полку появились отозванные с фронта “виновники поражения” — командир полка полковник Тускаев, командир батарейного взвода сотник С.И. Певнев, потерявший в бою оба свои орудия, и сотник Леонид Артифексов, потерявший один пулемет из двух, находившихся при нем. Тускаев ночует у нашего командира полка полковника Мигузова. Они оба терские казаки, офицеры в высоких рангах и должностях, почему — для нас скрыты. Но оба сотника, Певнев и Артифексов, ночуют с нами. Мы очень рады гостям с фронта, угощаем их и слушаем рассказ о жуткой катастрофе, случившейся с Волгским полком и с ними самими. Временного начальника 2-й Кавказской казачьей дивизии генерала Певнева для допроса вызвали в Тифлис. Их троих — пока в Игдырь, в штаб корпуса для возможного предания военно-полевому суду, страшного для всякого офицера. Мы смотрим на них с глубоким сожалением, стараемся говорить как можно тише, ласково, ободряюще.
  Оба сотника, с которыми мы познакомились только сейчас, совершенно не смущены тем, что их вызывают для допроса. Оба — высокие, стройные, интеллигентные, ставшие офицерами по глубокому своему призванию, они спокойно рассказывают о случившейся трагедии и не боятся даже и полевого суда, считая себя совершенно не виновными.
  Генерал Масловский так определяет эту катастрофу: “К концу октября Эривааский отряд постепенно занял все примыкающие к нашей границе долины — Баязетскую, Диадинскую и Алашкертскую… Коннице отряда была поставлена задача вести глубокую разведку… В первых числах ноября 1914 года 2-я Кавказская дивизия под начальством генерала Певнева была выдвинута на юг, за перевал Клыч-Гядук… Слишком далеко выдвинутый в качестве авангарда 3-й Волгский полк полковника Тускаева был окружен большими массами курдов и попал в очень тяжелое положение. Авангардом было потеряно два орудия, но сотни, совсем не руководимые командиром полка, доблестно вышли из этого тяжелого положения благодаря мужеству командиров сотен и особенно начальника пулеметной команды. Генерал Певнев, не поддержав авангард в нужную минуту, начал отходить за перевал Клыч-Гядук”.
  Участник этого боя, тогда сотник и полковой адъютант 1-го Лабинского полка, генерал Фостиков:
  “Было приказано произвести глубокую разведку вниз (на юг) по Евфрату, в направлении на Мелязгерт, силою в один полк при двух орудиях и двух пулеметах. Очередь в разведку была за терцами. 3-й Волгский полк выступил. До десяти часов утра никаких сведений от волгцев не было, а потом в городе начали появляться отдельные казаки этого полка, от которых я лично узнал, что их полк ведет бой с курдами верстах в десяти от Дутаха. Об этом я доложил коман-диру полка полковнику Рафаловичу, который приказал ознакомить с обстановкой командиров сотен и приготовить сотни к выступлению.
  Послышалась артиллерийская стрельба. Получено донесение от полковника Тускаева, что он под сильным нажимом курдов отходит к Дутаху. К Волгскому полку выслан разъезд с двумя офицерами. Из Дутаха под прикрытием полусотни казаков спешно были высланы обозы 1-го разряда обоих полков и полевой госпиталь. 1-й Лабинский полк карьером выбросился на западную окраину города и построился в резервную колонну. Перед нашими глазами открылась ужасная картина отхода, почти без строя, 3-го Волгского полка, преследуемого массой, тоже без строя, курдской конницы в 4 — 5 тысяч. Положение создалось критическое: надо было спасать волгцев и вообще спасать свое положение. Силы противника во много раз превышали наши общие силы.
  Полковник Рафалович, подпустив ближе противника, увлеченного преследованием волгцев, сомкнутым строем 1-го Лабинского полка атаковал курдов, сбил их и погнал вниз по правому берегу реки Евфрат. Волгцы продолжали уходить и скрылись в горных изгибах. Против правого фланга лабинцев неожиданно появилась новая конная группа курдов. Полк, перестроившись в линию полусотенных колонн, стал медленно отходить к перевалу Клыч-Гядук. В это время в полк со стороны Евфрата прискакали четыре казака-пулеметчика с сотником Артифексовым, который сидел на крупе коня одного из своих казаков. У него была повреждена нога. Курды стали наседать на отступающий полк. Линией сомкнутых колонн полку приходилось несколько раз переходить в контратаку. Подъесаул Борисенко незаметно не только что для противника, но и для нас занял своими пулеметами позицию на фланге полка и, когда курды поравнялись с ним, открыл убийственный пулеметный огонь. Курды отхлынули назад, оставив кучи убитых лошадей и людей. Полк вновь перешел в контратаку. Севернее пулеметов два наших орудия также открыли огонь. Придя в себя, курды вновь перешли в наступление, стараясь обойти наш правый фланг. Лабинцы отступали медленно, уступами и к вечеру стали у подножия перевала, потеряв убитыми и ранеными около 30 казаков и до 50 лошадей.

  В эту ночь по приказанию полк отошел в Алашкертскую долину.

  Что же произошло у волгцев?

  Полк вел стрелковый бой с курдами в 8 — 10 верстах на юго-запад от Дутаха. Правый фланг полка был открыт, и его обошли курды. С фронта и на правый фланг они повели конную атаку. Волгцы не выдержали. Командный состав был не в силах остановить своих пожилых казаков “третьей очереди”, уже отвыкших от строя. С одним пулеметом четыре казака-пулеметчика успели ускакать, вытащив пулемет вьючками. С другим сотник Артифексов был прижат к Евфрату. Под ним убило лошадь, которая упала в воду и придавила ему ногу, и он, лежа наполовину своего тела в воде, отстреливался из револьвера. На наседавших на Артифексова курдов откуда-то выскочили четыре пулеметчика и изрубили нескольких курдов — освободили своего офицера. Их пулемет раньше уже был взят курдами. Артиллерийские запряжки двух орудий сотника Певнева, вмятые поспешно отступавшими волгцами и смешавшись с ними, не смогли вывезти свои орудия — не успели. Певнев и номера (казаки) орудий встретили атакующих курдов картечным огнем, но были смяты, несколько артиллеристов зарублены, а остальные казаки с сотником Певневым из-за орудий защищались Револьверным огнем. В этот момент один офицер Волгского полка с взводом казаков атаковал курдов у орудий. Певнев и его артиллеристы были спасены. Взвод терцев ускакал, не заметив в пылу боя, что их офицер, под которым убита лошадь, остался у орудия. Он защищался, а потом — застрелился”.

  Генерал Фостиков описал трагедию под Дутахом, не вдаваясь в разбор дела — кто виноват? Причина ясна: количественное превосходство курдов, их неожиданная атака… 
   
  Они также защищали свое отечество, как и мы свое. Местные курды отлично знали свою гористо-пересеченную местность, которую мы, завоеватели, не знали. На своих маленьких прытких лошадях без вьюка, подкованных во всю лопасть подошвы копыта сплошным “пятаком” железа, они свободно могли скакать на них полным карьером по всякой каменистой местности. Мы, упоенные успехами первых дней войны, силы и сопротивление курдов не считали серьезными, равными отпору настоящей регулярной армии. Полудикие воинственные курды… всегда вооруженные винтовками и ножами, они, при превосходстве своих сил, были храбры и дерзки. За трагедию под Дутахом никто осужден не был.

  Генерального штаба генерал-майор Певнев, наш кубанский казак, в начале 1916 года был назначен начальником штаба нашей, 5-й Кавказской казачьей дивизии.

Полковник Тускаев был назначен командиром 2-го Сунженско-Владикавказского полка, что считалось повышением по службе.

Сотник С.И.Певнев, получив из артиллерийского склада два орудия, вернулся на фронт.

Сотник Артифексов был награжден орденом Св. Великомученика Георгия 4-й степени.

Подъесаул И.В.Борисенко, казак станицы Кордоникской, начальник пулеметной команды дивизии, награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Много боевых наград было пожаловано господам офицерам и казакам 1-го Лабинского полка. Этот полк, с дружной офицерской семьей, с полковой гордостью и при строгом своем командире полковнике Рафаловиче и его помощнике войсковом старшине Абашкине, не мог быть не доблестным. К тому же перед войной он находился в Персии и вел борьбу с курдами, хорошо обстрелян, некоторые офицеры были там ранены и еще в мирное время имели боевые награды.

  Не оставлены без внимания и курды… Их бек (князь), руководивший этим скопищем курдов, от германского императора Вильгельма получил Железный крест. Все это стало известно нам тогда же, на фронте.

1-й ЛАБИНСКИЙ ПОЛК И СОТНИК БАБИЕВ

Конец января 1915 года. Наш полк перебрасывается в Алашкертскую долину “на усиление авангарда Эриванского отряда генерала Абациева”, как сказано в предписании. Там все время происходят бои. Кара-Килиса является центром Алашкертской долины. 
Городок полуразрушен. Мы, господа офицеры, ночуем в хижинах без окон и дверей: все использовано на топку еще до нас. 
Через сутки двинулись дальше, на запад. 
  Во мгле что-то обозначилось вроде пятна—сельца курдского. Ближе, ближе — видим движение людей. Еще ближе — обнаруживаем пеший строй казаков, одетых только в черкески. Такой приятный и чисто воинский сюрприз со стороны лабинцев, да еще в такую стужу, искренне подкупил нас. 
  К стакану чая у лабинцев нашелся и коньяк, и тушеная баранина. По казачьей традиции старшие офицеры сгруппировались у очень примитивного стола, а мы, молодежь, — далеко “на левом фланге”, в очень неуютной курдской хане-норе. 

  В холоде, в снегу, когда курдское сельцо потонуло в зимней стуже…

  Сердечно распрощавшись с гостеприимными лабинцами, полк двинулся дальше на запад, на самые передовые позиции. То было село Челканы. В нем стояло четыре сотни лабинцев, да нас пришло шесть сотен, а всего набралось до 1500 казаков и лошадей.

  Все курдские села можно измерить броском камня. 

 
АЛАШКЕРТСКОЕ КАЗАЧЬЕ ВОЙСКО

  Скученность квартирования двух казачьих полков в одном маленьком курдском селе естественно толкала и господ офицеров и казаков к тесному общению и духовному объединению. …В тусклые длинные зимние вечера мы пили чай — единственное удовольствие — и говорили, говорили…

Но о чем? Конечно о войне, полках, старших начальниках, возможном конечном результате войны. Все мы считали, что занятая нами турецкая территория безусловно останется за Россией. Но что с нею будет? И здесь экспансивный сотник Бабиев заглядывал вглубь…

— Сюда, в занятые нами долины, должно переселить казаков на добровольных началах. Долины эти богаты. Курды народ хороший, воинственный. Мы их “оказачим”. И из всех этих элементов образуется… Алашкертское казачье войско… Я первый переселюсь сюда с казаками, и мы образуем это новое войско, — подытоживал он.

Офицеры-лабинцы весело смеялись над этим проектом, а мы, кавказцы, скромно улыбались нашему всегда желанному и дорогому гостю.

Трагический конец войны 1914-1917 годов опроверг мечты пылкого Бабиева.
 

АРАРАТСКИЙ ОТРЯД И АРМЯНСКИЕ ДОБРОВОЛЬЧЕСКИЕ ДРУЖИНЫ

  …в конце апреля 1915 года в Баязетской долине, в селении Диза, что к югу от Баязета, был сосредоточен только что сформированный Араратский отряд для наступления в глубь Турции. Отряд предназначался для занятия Венского вилайета и города Ван… 

В Араратский отряд входили:

1. Закаспийская отдельная казачья бригада со своими частями: 1-й Таманский полк полковника Перепеловского, 1-й Кавказский полк полковника Мигузова и 4-я Кубанская казачья батарея войскового старшины Яновского.
  Кавказская конно-горная батарея подполковника Иванова (4 орудия). В мирное время эта батарея стояла в Александрополе.
  Конная сотня пограничников ротмистра Королькова (кубанский казак).
  Рота сапер.
   
  Три армянские добровольческие дружины: 2-я — Дро, 3-я — Амазаспа и 4-я — Кери. Последняя была переброшена с ольтинского направления.
  Дружины Дро и Амазаспа еще перед Рождеством Христовым 1914 года действовали с Закаспийской бригадой на Тапаризском перевале. Тогда же был ранен Дро, считавшийся храбрейшим из всех. Его мы с почетом отправляли на излечение в Игдырь.
1-я армянская дружина Андроника все время находилась в Персии, в отряде генерала Чернозубова.

  Дружинники были отлично экипированы. Они носили защитного цвета длинные кители с большими карманами, брюки. Все — добротного качества. Говорилось, что все это “американское”. Вооружены были русскими винтовками, и очень у многих длинные револьверы системы “Маузер” с деревянными кобурами-футлярами к ним, как ложа винтовки для стрельбы на дальнюю дистанцию.

  Целая броня перекрестных патронташей на груди и поясе придавала армянским дружинникам очень воинственный вид. Головным уборам их были черные кавказские, почти сплошь каракулевые, папахи, что сближало их с нами, казаками.

  При дружинах была сотня конных разведчиков на очень хороших, сильных и прытких, как козы, карабахских скакунах, в хорошем физическом состоянии. Все — на казачьих седлах.

  Их доблестные вожди были штатскими национальными армянскими политическими деятелями в России. Одеты и вооружены они были, как и их дружинники, но только без винтовок. Все были без погон, но их дисциплина и вся суть воинского движения, построенного на добровольческих началах, были основаны на глубочайшем национальном энтузиазме, с главной целью освобождением Армении от турок.

  Они были очень ценными помощниками казачьему отряду в этой операции. К тому же они дрались фанатично, и ни турки, ни курды армян, как и армяне их, в плен не брали. Они уничтожали друг друга в бою безжалостно.

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ТАПАРИЗСКИЙ ПЕРЕВАЛ. КОННАЯ АТАКА

  Отряд дневал у селения Диза. Поля курдов зеленели роскошным ковром светло-зеленой пшеницы ростом уже в две четверти. Казаки нерасчетливо кормили ею своих лошадей и к утру некоторые потеряли их “павшими от объедения”.
  21 апреля отряд, выстроенный “покоем”, отслужив напутственный молебен, двинулся к снежному Тапаризскому перевалу. Дружинники сразу же рассыпались в цепь и устремились скорым шагом, на ходу быстро заряжая винтовки, словно турки были перед ними. Но мы их увидели не скоро…
  К ночи весь отряд застрял в снежных непроходимых заносах у маленького курдского села, не достигнув перевала.
  С раннего утра и до позднего вечера, с перестрелкой, отряд сделал только около десяти верст. В брошенное курдами село у южной подошвы хребта части приходили разрозненно и располагались на ночлег под открытым небом.
  Авангард отряда — 1-й Кавказский полк с конно-горной батареей и 4-й армянской дружиной Кери — двинулся вперед и часам к 11 дня занял село Саук-су (Холодная вода). Здесь сделан большой привал. Подъехал со штабом начальник отряда генерал Николаев. Впереди дружина Кери вела с курдами легкую перестрелку. И когда авангард закусывал стоя тем, что имел, держа лошадей в поводу, вдруг конная группа курдов, человек до 400, появившись неожиданно из-за хребта, сбила дружину и устремилась на авангард, мирно стоявший на привале.
  Шел мелкий нудный дождь, падали хлопья снега. Село — у самых скал. Вокруг него, словно извержением вулкана, разбросаны громадные валуны в рост человека. Ужасная непогодь. Вчерашняя изнуренность. Вид бегущих дружинников и настырная устремленность конных курдов прямо на авангард произвели на нас довольно неприятное впечатление. Несколько свинцовых пуль ударилось о глыбы тут же, среди нас, офицеров, стоявших вокруг генерала Николаева и старших начальников. Почувствовалось, что еще несколько минут — и курды ворвутся "к нам и начнется рукопашная… Полковник Мигузов, видя воочию всю близость опасности, вне себя выкрикнул:

— Третья сотня!.. В атаку!

— Третья сотня — сади-ис!.. Справа по три и за мной! — выкрикнул подъесаул Маневский.

И послушная привычным словам команды сотня под фланговым огнем курдов широким наметом бросилась на восток, чтобы выскочить с поля валунов на ровное место.

Как нарочно, усилился дождь и хлестал прямо в лицо. Маневский скакал впереди сотни. Я — на уровне первой полусотни. Оглянувшись назад, увидел, что вторая полусотня, укрываясь от флангового огня противника, изгибом хвоста длинной змеи уклонилась в сторону, словно разница в дистанции 20 — 50 шагов имеет значение для укрытия от пуль курдов. Мне стало смешно и обидно за умных и отличных взводных — урядников Романа Гнездилова и Трофима Сычева-старшего, они не держали свои взводы “в затылок” первой полусотне.
— Отделениями на-право!.. — выкрикивает Маневский, и этим
он сразу же построил двухшереножный развернутый строй сотни.
— В атаку-у!.. — зычно протянул он “в пространство своей сотни” под дождем, хлеставшим в лица казакам, и — выхватил шашку.
  Не все могли слышать слова команды своего командира, но, инстинктивно равняясь по тем, кто это слышал, под выстрелами и дождем, выхватили шашки и широким наметом бросились за своими офицерами. Вторая полусотня карьером выравнялась по первой.
  По каменистому грунту свыше 500 подкованных копыт скачущих в атаку коней заглушали страх, а другим радовали сердца. Вдруг ручей с обрывистыми берегами… Порыв сотни затормозился.
— Вперед!.. Вперед!.. — кричат команду офицеры и молодецкие урядники, и сотня с крутого берега хлюпнулась в воду.
  Вот сотня уже на другом берегу. Курды дико визжат, стреляют с седел, закружились… и, не приняв атаки, как шакалы, бросились назад, заняли хребтик и открыли частый огонь.
  Исключительное нагромождение валунов остановило сотню. Она спешилась, залегла и открыла ответный огонь.
  Опять моросил мелкий нудный и холодный дождь. Мы все мокры. Вернулась армянская дружина и залегла в цепь меж казаками. По цепи в мою сторону едет кто-то верхом на маленькой серой лошади. Курды усилили огонь. Я машу рукой конному, дескать, “слезай!” — но он шагом, не торопясь, двигается ко мне. Подъехал, спокойно слез с казачьего седла, бросил поводья на луку и, подойдя вплотную, говорит:
— Спасибо казакам… выручили… а то прямо-таки позор, что моя дружина бежала, — и добавляет: — Позвольте представиться, господин офицер, я есть Кери, начальник 4-й армянской добровольческой дружины.
  Все это он произнес стоя — курды так и застрекотали своими выстрелами по нему — и потом сам, первым, подал мне руку. И прилег около меня.
  Небольшого роста, сухой, лицо не совсем чистое, будто после оспы, но приятное. Движения спокойные, уверенные. Совершенно чисто говорит по-русски. Он мне понравился.
— Вы мокры… выпейте. Это вас согреет, господин офицер, — говорит он и подает мне фляжку, висевшую у него через плечо на ремешке.
  Мне так хотелось пропустить несколько глотков горячего чая! Глотнул, но — то оказался коньяк. Молодежь наша тогда почти ничего не пила. И я был разочарован содержимым во фляжке и не притронулся к ней больше.
— Только? — спрашивает Кери. — Пейте! У меня есть еще!
  Но я решительно отказался и предпочел бы именно горячего чая, а не этой гадости, горько-вяжущей струей охватившей мою гортань.
  К вечеру перестрелка с курдами почти затихла. Дружине Кери приказано было оставаться на позиции, а нашей сотне отойти в село Саук-су, на бивак полка. После этого боя мы стали кунаками с Кери.

ФУРАЖИРОВКА

  Село Саук-су — всего несколько хижин-нор в сплошных каменных стенах примитивной кладки. Жителей никого. Все бежали. Хотя идет третий день похода, у нас совершенно нет фуража. И его можно достать только впереди, в расположении противника. Приказано на фуражировку назначить по одному взводу казаков от сотни и под командой офицера. Эти 180 казаков (ровно одна четверть полка) должны пройти линию фронта и “там что-то раздобыть”.
  “Четверть полка” выступила с хорунжими Елисеевым, Некрасовым, Леурдой, Мацаком, Винниковым и Поволоцким. Погода прояснилась. Даже выглянуло солнышко при своем закате. И когда эта “сила” в 180 коней вытянулась в колонну по три и мы оглянулись назад, то почувствовали уверенность в себе — с этой силой нас ничто не остановит! Это был отзвук того, что за прошедшие семь месяцев войны нам, младшим офицерам в сотнях, приходилось быть на разведке только силой от 6 до 15 коней, иногда — силой в один взвод казаков. Так мы проходили до 25 верст в глубь курдского расположения и возвращались иной дорогой.
  Потому, увидев под своим командованием силу в 180 уже испытанных в боях казаков, мы — 22-летние хорунжие, всегда дружные между собой, любящие свой полк, — почувствовали радость.
  С легкой перестрелкой мы быстро заняли село, покинутое жителями, бросившими все победителям. Еще тлели кизяки в печах-тандырах. Впереди один взвод казаков вел легкую перестрелку с курдами, а остальные пять взводов, имея большой опыт, быстро нашли курдские ямы с зерном, насыпали его в мешки, вязали вьючками сено, тащили муку, козьи бурдюки с коровьим маслом, пили тут же молоко. С сумерками фуражиры вернулись в полк, богатые съестным, отсюда и довольные.

В ДОЛИНЕ АББАГА

  На следующий день, 24 апреля, продолжение движения вперед. Наш полк в авангарде. Он уже прошел вчерашнее “фуражировочное” село, когда еще более крупная группа конных курдов, чем вчера, несясь карьером, дико крича и стреляя на скаку, казалось, готова была смять казачий полк. Мигузов быстро построил полк в резервную колонну и остановил его. 2-я Кавказская конно-горная батарея под полковника Иванова, приданная полку, одним взводом, снявшись с передков, так уверенно, быстро и метко взяла курдов под обстрел, что вся “орда”, повернув назад, тем же карьером, как горох, бросилась в сторону персидской границы и скрылась.
  После этого скоротечного боя наши казаки, удивленные и восхищенные быстротой и меткостью огня, прониклись нескрываемым уважением “к солдатской батарее”, а мы, офицеры-казаки, стали подлинными кунаками с их офицерами.
  Эта батарея была переброшена на Кавказ с Западного фронта. Уже опытные в боях, офицеры и солдаты ее имели многие боевые ордена, а вахмистр батареи, подпрапорщик, — три Георгиевских креста.

БЕГРИ-КАЛИНСКОЕ УЩЕЛЬЕ. МОНАСТЫРЬ

  Для движения на город Ван предстояло пройти узкое и глубокое зигзагообразное 20-верстное ущелье. Впереди — армянские добровольческие дружины, выступившие раньше конницы. Мы – в ущелье. Оно вьется бесконечно, сплошные колена. На всех углах этих колен построены каменные завалы для продольного обстрела тех, кто будет наступать с севера, то есть русских войск. Ширина ущелья в разных местах — от десяти до ста саженей. Крутые недоступные берега высотой до 100 саженей.
  Мы заняли небольшой армянский городок Джаник на берегу Ванского озера.

  После полудня появился армянин лазутчик из самого Вана с известием, что город в руках восставших. Турецкий гарнизон отошел на юг, но все время держит город под обстрелом. Силы армян иссякают. Нужна срочная помощь.

У нас было некоторое разочарование — значит, боя из-за Вана не будет…
  …закончилась Ванская операция, начавшаяся 22 апреля переходом через Тапаризский перевал, город Ван был занят 6 мая 1915 года. 

В СЛЕДУЮЩИЕ ДНИ

  Отряду был дан отдых. Мы, молодежь, верхом на лошадях немедленно же бросились в город. Он большой, до 200 тысяч, жителей. Резко разделен на две, почти равные части: турецкую и армянскую. Турецкая часть, на западе, тянется до самого озера-моря Ван. Но весь турецкий город сожжен армянами. Армянская же часть города совершенно не пострадала. 

ИЗ ВАНА НА ЮГ, В МЕСОПОТАМИЮ

С занятием Вана 6 мая 1915 года Араратский отряд фактически перестал существовать. Все три армянские дружины через два-три дня устремились по южному берегу озера Ван. 12 мая туда же выступили 1-й Таманский полк и 4-я Кубанская казачья батарея. На юго-восток от Вана — наш 1-й Кавказский полк, Кавказская конно-горная батарея и одна конная сотня пограничников. Все эти незначительные силы возглавил генерал Николаев, имея свой старый штаб Закаспийской бригады.

  Отряд охотно и бодро выступил из города, провожаемый ликующей толпой армян, в том числе нарядно одетыми в белые платья молодыми женщинами и подростками.

  Несчастные… Они, безусловно, были уверены, что теперь-то, при помощи русских победных войск, будет освобождена и построена их Великая Армения
  Но и мы, победители и освободители, тогда не думали и не гадали, что не позже чем через два месяца все жители города Ван и всего округа переживут жуткую трагедию и их дивный город будет разграблен курдами и сожжен…
  Наш полк, как всегда, шел с бравурным маршем полкового оркестра трубачей, сотни распевали песни
  Через каких-нибудь пять верст окончилась благодатная Ванская долина, и мы вступили в горы. А через пару дней полку преградили путь скопища курдов какого-то Мансур-бека. Отступая со всем своим племенем, с пожитками и с многочисленными стадами овец из-под города Сарай, при поддержке турецких отступающих частей из Персии Мансур-бек занял обширный горный район.

17 мая, перейдя перевал, отряд спустился в небольшую долину. С отрогов хребта нас встретила жарким огнем турецкая пехота, чего мы не ждали. Спешенный полк втянулся в бой. Сотни, разбросанные по разным отрогам, связанные коноводами и двумя штабами — бригады и полка, — действовали неуверенно и не смогли сбить турок. Заночевали на позициях. К утру, не обнаружив турок, вошли в село Касрик.

СДАЧА ПЛЕМЕНИ КУРДОВ МАНСУР-БЕКА

  После боя у села Касрик 17 мая 1915 года и занятия его пришло известие, что 1-й Таманский полк и 4-я Кубанская батарея вернулись в город Ван.
  1-му Кавказскому полку, 2-й Кавказской конно-горной батарее и сотне пограничников приказано продолжать движение на юг
  19 мая наш полк остановился на ночлег. 3-й сотне предстояло в полночь выступить на восток, занять перевал и с рассветом следующего дня двигаться на юг. За сотней, на дистанции шесть верст, будет идти весь отряд. Сотня на перевале. Конец мая, но здесь так холодно. В ложбинах еще лежит снег, а мы с Маневским в одних черкесках… Вытерпели. По склонам холмов паслись большие отары овец. Возле них нет ни чабанов, ни собак, как это бывает у курдов. Зловещее отсутствие людей и тишина кругом вселяли некоторый страх в нас: скопище конных курдов в несколько сот человек могло обрушиться на нас в любую минуту. Казаки следовали за своими офицерами скученно и молча. Дозоры со всех сторон, с винтовками у бедра, охраняли движение сотни. Сотня заняла село — в нем никого из жителей. Через час подошел весь отряд и расположился биваком, выставив сторожевые заставы во все стороны, даже и в свой тыл.
  Наутро 21 мая, перед самым выступлением отряда, два казака из тыловой заставы, с винтовками у бедра, видим, сопровождают конную группу курдов в пять человек. Впереди, в казачьей бурке, на очень нарядном сером коне-арабе в яблоках, шел сухой, стройный и красивый курд лет 45. Рядом с ним — другой на высоком древке держал белый флаг.
  Подъехали. Оказалось, что это был сам Мансур-бек, глава курдов, с которыми мы вели бой. Сюрприз более чем приятный.
  Командир полка полковник Мигузов немедленно же собрал всех офицеров отряда в свою комнату и пригласил Мансур-бека со своими спутниками.
  Курдов посадили на сиденья против нас. Мы их рассматривали с исключительным интересом. Все они высокие, сухие, стройные, с довольно пышными черными усами и, как все курды, с бритыми бородами. Их фески на головах обмотаны по-курдски черными шелковыми платками с бахромой. У Мансур-бека (бек — князь, дворянин) эта бахрома была особенно пышной и свисала до самых глаз.
  Все они одеты в простые, до колен, двубортные бешметы, не застегивающиеся на груди и перехваченные у пояса кушаками. К нашему удивлению, они обуты в настоящие шагреневые русские сапоги с высокими голенищами фасона “вытяжки” (головки их не пришиты к голенищам, а сделаны из одного цельного куска кожи) с тупыми носами. Они нисколько не волновались и держали себя скромно, но достойно.
  После некоторого времени рассматривания друг друга Мансур-бек через нашего армянина-переводчика заговорил:
  — Мы — кочевники. Я есть глава одного из курдских племен, обитающих у персидской границы. У меня — до четырех тысяч семейств и стада овец. Мы отступаем с турецкими войсками из-под самого города Сарай. Защищая свои кочевья, имущество и племя, мы воевали против русских. Теперь же все — и мое племя, и кочевья, и стада овец и скота остались позади русских войск… — Здесь он замолчал, передохнул и продолжал: — Я, как глава своего народа, нахожу дальнейшее сопротивление русским войскам бесполезным и вредным и прошу вашей милости остаться под властью русского Белого царя. Если нужно — мое племя сдаст русскому командованию все свое оружие… и мое племя прошу считать мирным.
  Все это Мансур-бек изложил спокойно и с полным достоинством.
  Наш командир полка полковник Дмитрий Александрович Мигузов, казак Терского войска, отлично знавший психологию кавказских горцев, так же достойно выслушал побежденного вождя мусульман, не перебивая его ни одним словом, и отнесся к нему по-рыцарски. Но — от имени русского Белого царя — потребовал “полной сдачи всего огнестрельного оружия”. Мансур-бек согласился с этим требованием.

  Условившись обо всем, мы уже дружески через переводчика говорили о его племени и о безбоязненности его существования под защитой русских войск и законов. Офицеры угощали их папиросами, печеньем, коньяком. Они же, прикладывая правую руку к сердцу и челу, неизменно повторяли “чох саул” (весьма благодарим) и — папиросы взяли все, что им давали, так как все курды курят. Печенья взяли только по одному, но не стали есть, а от коньяка совершенно отказались.
  Их скромность нас подкупила. Подкупили и мы их нашим корректным кавказским обращением. Лица их сияли счастливыми улыбками. Теперь они более активно рассматривали наши черкески, кинжалы, шашки. Мансур-бек мило улыбался, и на всякое наше к нему обращение он, прикладывая руку к сердцу, неизменно повторял: “Чох якши… чох саул” (очень хорошо, спасибо).
  Видимо, он был очень рад, что так просто, скоро и бескровно решена судьба племени, хотя немало он пролил русской крови в защиту его. И поэтому — быть довольным ему следовало…
  Он был, безусловно, очень опытный воин и вождь своего народа.
  При таком повышенно-радостном настроении обеих сторон все мы вышли на воздух, чтобы попрощаться.
  Наши казаки держали их лошадей.
  Конь, жеребец Мансур-бека… Это была лошадь лучшего качества и, как редко бывает среди арабских скакунов, имела длинный корпус. Смелые выпуклые умные глаза. Он смотрит на вас и словно изучает взглядом. Нарядный, зеленого цвета, бархатный чепрак поверх седла, расшитый золотом и унизанный золотыми кистями, добавлял как коню, так и его хозяину благородства и означал высокое положение среди курдов.
  Я был всегда неравнодушен к хорошим лошадям. Пользуясь тем, что переводчик-армянин был от нашей сотни, я выразил свое восхищение Мансур-беку его конем. К моему удивлению, он предложил сесть на его араба и проехаться.
  И я только тогда понял этот жест Мансур-бека, когда был в седле и ощутил, насколько тонко выезжена эта благородная лошадь и насколько мягки ее аллюры и чувствительность рта на повод.
  Сделав несколько коротких вольтов на легком намете, я слез с седла.
  Мансур-бек, наблюдая мои вольты, вдруг говорит, что “после сдачи оружия он подарит мне своего коня”. Обескураженный этим и зная восточный обычай, что “хваленую вещь надо дарить”, как и отдавая полный отчет, что от побежденного князя этого принять совершенно неловко, я ответил, что “в подарок не приму, но купить могу”.
  Мансур-бек, выслушав переводчика, быстро подошел ко мне, хлопнул по плечу и решительно сказал:
  — Йок!.. Пешкеш! (то есть нет!., подарок)
  Обласканные и осчастливленные, под наши искренние приветствия и пожелания все пять курдов, со своим “парламентским” белым флагом, в сопровождении тех же двух казаков-кавказцев отправились в тыл, за черту нашего сторожевого охранения, к себе в горы.
  Обрадованные тем, что нашему полку без боя сдалось очень сильное племя курдов — до 4000 семейств, в котором вооруженных мужчин всех возрастов было несколько тысяч, мы заснули крепким сном.
  Курды — как кочевники, отсюда и полуразбойники — все вооружены огнестрельным оружием и ножами. Молодой курд, не имеющий собственной винтовки, не может жениться, то есть никто за него не выйдет замуж, как за недостойного. Кроме того, перед войной турецкое правительство выдало всем курдам десятизарядные винтовки старого образца со свинцовыми пулями. Все это мы тогда знали, так как много подобного оружия уже отобрали у курдов Араратского района. Судьба же предрекла иное…

ГИБЕЛЬ МАНСУР-БЕКА

  Я сплю и вижу какой-то кошмарный сон. Мне очень тяжело. Что-то давит меня. И кто-то говорит мне:

— А Мансур-бек убит…

Я поворачиваюсь, в муках кошмара открываю глаза и вижу -мой командир сотни подъесаул Маневский сидит на своей походной кровати, против него стоит вахмистр сотни подхорунжий Илья Дубина, и я слышу последние слова его:

— А Мансур-бека убили…

Как ужаленный, вскакиваю и бросаюсь к вахмистру:

— Кто убил?! Когда?! Где?!

— Да забайкальские казаки, ваше благородие, — спокойно отвечает он.

— Господ офицеров к командиру полка-a! — вдруг несется по биваку как всегда передача “голосом”, когда спешно надо собрать, позвать кого.

Наспех надевая холодное оружие, мы всегда спали не раздеваясь, спешим к курдскому домику, в котором живет командир полка.

У крыльца наш казак держит в поводу коня Мансур-бека в том же нарядном, зеленого бархата, чепраке, расшитом золотом с кистями. Благородное животное при нашем приближении подняло свою сухую красивую голову с умными черными глазами и тонкими острыми ушами и, как вчера, мирно смотрит на нас.

— Твой конь… — говорит мне на ходу, шутя, Маневский. Но я уже не думаю о коне, а думаю о Мансур-беке. Полковник Мигузов, с перекошенным от бешенства лицом, совершенно белыми от злости глазами, строго допрашивает у крыльца забайкальского сотника, как это случилось.
  Перед Мигузовым стоит малоинтеллигентный офицер с желтыми лампасами на замусоленных от грязи темно-синих штанах — суженках. Короткая грязная гимнастерка. Простые сапоги. И сам сотник — “прост, прост” … Видимо, из урядников русско-японской войны. Лицо смуглое, полумонгольское. Тонкие усики, также полумонгольские.
  Сотник растерян и запуган — Мигузов умел цукать. Показания его сбивчивые. И они, по его словам, таковы. Этот сотник с взводом казаков сопровождает свой обоз 2-й Забайкальской казачьей бригады, которая где-то впереди. Навстречу ему шло пять курдов с белым флагом. Их они задержали. Доводам Мансур-бека, что они являются парламентерами и только что сдались казачьему полку, забайкальцы не поверили. Что было потом -недоговорено, но курды якобы бросились убегать. Тогда они их перебили и забрали лошадей.
  Выслушали эти доводы сотника — у нас ни у кого не было сомнения, что он убил всех с корыстной целью, чтобы воспользоваться лошадьми, и в особенности нарядной и дорогой лошадью Мансур-бека.
  Что было делать командиру? Полк — в зоне боевых действий, какое можно произвести официальное дознание и для чего?
  Мигузов поступил иначе. С нескрываемым презрением он приказал этому офицеру немедленно же покинуть расположение нашего отряда со всем своим обозом и конвоем.

Думаю, что сотник этому был очень рад.
  Вопрос “о сдаче курдов” мог бы повернуться в новые бои с ними. Принимая это во внимание, Мигузов немедленно же отправил в стан курдов “послание”, а вдове Мансур-бека соболезнующее письмо. И отправил в стан всех лошадей погибших.
  В тот же день прибыл к нам заместитель Мансур-бека, его младший брат Бегри-бек. Но это был уже другой человек. Высокого роста, грубого телосложения — и ничего княжеского в нем не было. Полковник выразил ему соболезнование о гибели брата и указал, что условия сдачи племени остаются в той же силе и их надо выполнить.
  Для полного разоружения курдов была оставлена одна сотня казаков. Остальные пять сотен полка с конно-горной батареей и конной сотней пограничников двинулись дальше на юг.

 

В ГОРНОЙ СТРАНЕ НЕСТОРИАН

  Наш отряд шел по следам прославленной армянской дружины Андроника. Он двигался со стороны Персии и жестоко мстил туркам и курдам. Мы видели “его следы”.

  Все русские войска Ванского района, продвинувшись глубоко на юг, вошли в сплошной массив гор, перерезанных ущельями и быстро текущими горными речками. Все — без единого деревца, но покрыто пышными травами. Жителей — никого: все ушли с войсками, и только трупы убитых, как армян, так и курдов, отравляли настроение.

 

РАЗОРУЖЕНИЕ КУРДОВ МАНСУР-БЕКА. В ГОСТЯХ У ЕГО СЫНА

  Полку приказано вернуться назад, расположиться в селе Хошаб и обезоружить курдов погибшего Мансур-бека. Конно-горной батарее и сотне пограничников — следовать в Ван.
  1-й Кавказский полк — в Хошабе. Сдача оружия курдами шла туго. Мы все отлично понимали, что для кочевника-курда сдать свое ружье словно вынуть сердце из своего существа. Оружие, ими сдаваемое, было все старинное — однозарядные винтовки системы “Пибоди”. Все это был чистый хлам. Десятизарядные винтовки системы Маузера со свинцовыми пулями крупного калибра, которые они очень любили и которыми были вооружены почти поголовно, явно они спрятали.
  Разоружение затянулось. Из любопытства узнать, как живут курды, мы, молодежь, решили поехать к ним. Нас семеро: Кула-бухов, Некрасов, Леурда, Мацак, Поволоцкий, Винников и я. При нас семь конных вестовых в полном вооружении и переводчик с винтовкой. Получился отряд в 15 человек. Двинулись к ним в горы. Выехали, конечно, с разрешения командира полка.
  О переводчиках-армянах. Они были вольнонаемные, и при каждой сотне. Одеты в черкески, при кинжалах и винтовках. Лошади и седла, как и питание, — от сотни. Они были одновременно и воинами. Порою брались в сильные офицерские разъезды. Платили им 30 рублей в месяц.
  С переводчиком в малиновой черкеске — от нашей 3-й сотни -мы у сына Мансур-бека. Он живет в отдельной большой палатке-шатре. Жарко. Края полотнищ приподняты на шестах, и мы сидим в ней, как на веранде. Ему 16 лет. Жгучий брюнет, очень красивый и стройный мальчик. Он по-детски, как еще ничем не искушенный дикаренок, сразу же подружился с нами. Мы привезли ему в подарок плитки шоколада “Тоблер”, печенье и папиросы. У него коротко остриженные волосы на голове и только на самой макушке оставлен густой клок, в ладонь площадью, свисающий во все стороны. Это был знак его княжеского достоинства.
  К нашему удивлению, гибель отца, такая трагическая, его, видимо, не огорчила. По мусульманской вере он перешел ведь в лучший мир…
  Он наивно, весело показывает нам свои темно-синие диагоналевые бриджи старшего брата, погибшего в бою с русскими. Бриджи пробиты пулей у самого паха. Его брат скончался от ран. Но что интересно, бриджи были русского офицерского покроя и качества. Может быть, трофей с убитого русского кавалериста или казачьего офицера. На главном месте курдского стана стояла большая темно-бурая палатка-шатер самого Мансур-бека. Из нее вышла пожилая, крупная, лет 40-45 курдинка, очень важная и видная собой. “Это моя мама…” — только успел сказать через переводчика ее сын — и сразу затих. Затихли и мы, почтительно и с ущемленной совестью за убитого ее мужа издали рассматривая ее, курдскую княгиню, жену главы всех этих курдов и теперь… вдову. Рассматривая ее почтительно и скромно, мы не смогли точно прочесть в ее глазах и на ее лице, что она думала о вас. Друзья ли мы ее сына? Злостные ли враги курдов? Убийцы ли ее мужа?
  Во всяком случае, нам от ее испытующего взора стало неловко. Мы чувствовали, что она, не зная всей истории гибели Мансур-бека, должна считать нас не только своими врагами, но, может быть, и убийцами ее мужа. Нам было стыдно и морально тяжело. Мы очень сочувствовали ее горю, но помочь ничем не могли. А она, выйдя из шатра и остановившись у входа, долго смотрела на вас, казачьих офицеров в черкесках и папахах, в блестящих серебряных погонах, при серебряных кинжалах и шашках. Посмотрела тяжелым, испытующим взглядом и медленно, гордо скрылась внутри своего большого богатого шатра.
  У палатки заместителя погибшего Мансур-бека, его брата Бегри-бека, стоял мой серый араб в яблоках, все под тем же нарядным, зеленого бархата, расшитым золотом чепраком. К нашему удивлению, это умное и благородное животное все время посматривало в нашу сторону. Возможно, наш внешне блестящий вид и шумные разговоры привлекли его внимание.
  Мой араб был привязан у палатки Бегри-бека потому, что по их закону жена погибшего и все его имущество переходило автоматически к брату. Нам все это очень не понравилось. В особенности мы были смущены и шокированы тем, что почтенная жена Мансур-бека, имеющая такого красавца-сына, должна перейти к этому грубому и злому дикарю, каковым был Бегри-бек. Но, возможно, она становилась его женой только номинально?
  Командир полка, отпуская нас в курдский стан, сказал, чтобы мы там не задерживались и были осторожны. Ни того, ни другого мы не исполнили, так как нам было приятно побывать в небывалой обстановке. Мы знали, что курды нас не тронут: они мусульмане и их гостеприимство нам известно по долгой разведческой боевой службе.
  С нами, но не на сером арабе, шел в село Хошад и Бегри-бек. Он вез в подарок командиру полка дивный малиновый халат местной работы. Такой “почетный” подарок делается курдами в исключительных случаях почетным гостям или лицам, оказавшим большие услуги их народу. И полковник Мигузов вполне этого заслуживал, так как он, кавказский казак, да еще терец, отлично понимал душу мусульманина и отнесся к курдам внимательно и благородно.
  Разоружение курдов закончено. Десятка два наших полковых двуколок везли разный ненужный хлам огнестрельного курдского оружия всех калибров и систем. Бегри-бек и пять главных курдов были взяты в качестве заложников. Сын Мансур-бека и серый в яблоках жеребец остались в племени. Серый красавец потерян был мною безвозвратно.
  Прибыв в Ван, полк расположился на старом биваке. Рядом уже стояли 1-й Таманский полк и 4-я Кубанская батарея. Закаспийская казачья бригада собралась вновь вместе.
  Через несколько дней в город вошла и 2-я Забайкальская казачья бригада генерала Трухина.
… В нашем полку среди молодежи полушутливо-полусерьезно говорилось о возможном образовании здесь “Ванского казачьего войска”. Мы были тогда “империалисты”, мы — это армия, будь то русские или казачьи части, и считали, “что завоевано оружием, кровью — то должно быть наше”. А смертельная вражда между армянским и курдским населением требовала постоянной “третьей силы” для их умиротворения. Вот и говорили мы тогда “о Ванском казачестве”…

ОТСТУПЛЕНИЕ

Что же происходило в это время у турок?

  “9 июля правофланговая группа 3-й Турецкой армии, руководимая Абдул Керим-пашой, всеми силами перешла в решительное наступление против 4-го Кавказского корпуса, охватывая его правый фланг.
  На усиление правого фланга была брошена Донская пластунская бригада. Но это не спасло положения. Корпус отступал.
  10 июля 22-й Кубанский пластунский батальон в течение дня вел бой. Батальон, оставленный один, доблестно сражался и к вечеру, постепенно, отошел в направлении Мелязгерта.
  5-й Кавказский стрелковый полк и 19, 20 и 21-й батальоны 4-й Кубанской пластунской бригады после боя с противником, пытавшимся охватить фланги отряда, стали отходить.
  Генерал Шарпантье с двумя полками своей дивизии — Нижегородским и Северским драгунскими, — выйдя к Мелязгерту, вокруг которого шел упорный бой, повернул назад…
  Города Мелязгерт и Дугах были сданы туркам. Войска не удержались на Клыч-Гядукском перевале из-за массы армянских беженцев, толпами двинувшихся в сторону русской границы.
  20 июля части отступили в долину Кара-Килиса, а затем начали подниматься по склонам пограничного хребта Агри-даг…
  Остальные части без боя отходили на восток”, — с грустью писал Масловский.

ИСХОД ИЗ ВАНА

  Неожиданно город Ван наполнился русскими солдатами, отошедшими неизвестно откуда. Нашим полкам приказано быть наготове. Вернулась в Ван и 2-я Забайкальская казачья бригада генерала Трухина. Вдруг нашей Закаспийской бригаде приказано спешно выступить из города и скорым шагом следовать к Баязету с предупреждением — как можно скорее пройти 20-верстное Бегри-Калинское ущелье. Бригаде Трухина приказано остаться в Ване. Его Кавказский полк передал курдов-заложников с Бегри-беком во главе. И лишь, выйдя из города, мы поняли, что на фронте произошло что-то страшное, так как, насколько хватало глаз по дороге на север и по сторонам, все усеяно армянами беженцами, сплошь идущими пешком, с узлами на плечах, редко на арбах, на буйволах, на коровах верхом…
  Головной, вслед за штабом бригады и штабом полка, шла наша 3-я сотня. От нее выслан вперед взвод казаков под моим командованием, чтобы “расчищать дорогу” для проходящих войск от 200-тысячной массы беженцев. И каких только ужасов, каких сцен, каких всевозможных трагедий, слез, плача, горестных рыданий мы не повидали тогда там! Жуткий и незабываемый ужас и сострадание чужому горю, которого мы тогда не знали, мы ощутили только потом на себе, после революции…

  Беженцы все шли и шли, не останавливаясь и ночью, к русской спасительной границе.
Конец июля. В долине Аббата нескошенная трава, сильно побурелая. Два конных полка казаков с конной батареей, свыше 2000 людей и лошадей, широко расположились биваком. К ночи на нем сплошные костры. Фырканье коней, гомон и даже песни казаков. Словно не бивак отступающих войск, а новый победный марш.
  Мы, офицеры, собрались у костра, делимся впечатлениями о последних днях и недоумеваем — почему так спешно отступаем? По слухам, Халил-бей прорвался до самой Алашкертской долины. Ну и хорошо: если он прорвался так глубоко, то прямой смысл нашей свежей и первоочередной бригаде через Арджиш ударить во фланг и тыл его войскам! Так рассуждали мы.
— Хорунжего Елисеева к командиру полка! — слышим мы возглас полковника Мигузова, вышедшего из своей палатки.
— Ну, Федор Иванович, намыливайтесь… Наверно, пошлет в ночной разъезд по Бегри-Калинскому ущелью назад, — пошутил 50-летний есаул Калугин, могикан полка, самый старший среди нас, кавказцев.
  Спешно иду к палатке командира полка. Он просит зайти с ним внутрь и, к моему удивлению, совершенно спокойно, как никогда, по-отечески говорит мне:
— Вот что, хорунжий… Из штаба бригады получен приказ: остановиться здесь на дневку. От полка завтра выслать с рассветом три разъезда. Одному из них — проскользнуть назад по Бегри-Калинскому ущелью и узнать, где турки. Если ущелье уже занято, то, конечно, разъезду не проскользнуть… Вы с десятью казаками обойдите ущелье с запада и лишь до половины… осторожно осмотритесь и, если не обнаружите турок, спуститесь в него и вернитесь. А проходить его все не надо, — сказал и выругался по адресу высших штабов. Этим он показал, что полностью переживал то, что и его офицеры полка.
  В “Тифлисском листке” было сказано, что всех армян из Ванского района ушло в Россию около 500 тысяч человек, считая женщин и детей. Сколько же было вырезано — газета не сказала.
  Из штаба бригады сообщено, что войска Халил-бея отброшены назад, но нашей бригаде приказано все же идти к Баязету. И полки, огорченные столь странным и поспешным своим маршем, совершенно не торопясь, ленивым шагом двинулись на север по знакомой долине Аббата, направляясь к Тапаризскому перевалу. Мелкие конные группы курдов на возвышенностях голых кряжей с персидской стороны созерцали наше движение, не открывая по казакам огня.
  Прошли так знакомое нам по атаке 23 апреля село Сауксу. Все балки от строений пошли на топливо проходящих частей, а каменные стены строений кучей легли в свое первобытное состояние.

Знаменитый Тапаризский перевал. …

  Спустившись с перевала, мы вошли в так знакомую нам Баязетскую долину и, к нашему новому огорчению, узнали, что бригаде приказано вновь осесть в селе Диза до нового распоряжения.
  Но села Диза уже не было. Глиняные постройки разрушены. Все, что было деревянного в них, пошло на топливо. Все развалилось и представляло грустный финал войны. В нем и в соседних селах жителей курдов уже не было. Все они ушли в горы или к персидской границе, чтобы избавиться от поборов русских войск, которые с ними не церемонились.

Победный лик войны и воинской славы повернулся к нам спиной…

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ НА СКЛОНАХ БОЛЬШОГО АРАРАТА

  Закаспийской казачьей бригаде приказано расположиться в селе Диза, что южней Баязета, до нового распоряжения. Настроение в полках было тоскливое, так как мы находились в своем “исходном положении”, которое было перед Ванской операцией весной этого же года. Психологически войска любят “идти вперед” и не любят возвращаться на старые пепелища. Теперь же мы находились на абсолютно разоренной территории. Мы заскучали.
  Последние армянские беженцы еще тянулись к Чингильскому перевалу, чтобы попасть в Россию. У подножия перевала на них напали араратские курды, немногих убили, пограбили. Убили и двух русских солдат. Командование распорядилось наказать курдов. Для этого были назначены две сотни нашего полка — 3-я есаула Лытикова и 6-я подъесаула Бабаева — и конная сотая пограничников ротмистра Королькова (кубанский казак). Всем отрядом поручено командовать полковнику Генерального штаба Бежамбекову, родом армянину. 23 августа отряд сосредоточился у западных отрогов Большого Арарата и двинулся: 3-я сотня прямо на восток по склонам горы, по тропе; 6-я сотня и сотня конных пограничников — по арбяной дороге, идущей по долине у самого подножия склонов; общая встреча назначена у пограничного турецкого поста, на турецко-персидской границе.
Наша 3-я сотня выступила. От нее головным разъездом силой в один взвод казаков назначен пишущий эти строки.
  Тропа через склоны пролегала среди сплошных валунов величиной в хату. Только вперед можно выслать головные дозоры. Разъезд прошел до уровня “белой шапки” Большого Арарата, как среди валунов обнаружил пробегавшие фигуры курдов. Устремившись к ним, за перекатом мы увидели их вьючный транспорт с семьями и скотом, уходящий к персидской границе. Бросились за ними и разметали вооруженных курдов, скрывшихся в расщелинах, захватили транспорт. Разъезд вошел в село, находившееся на уровне перевала-“седла” между Большим и Малым Араратом. Чтобы не зарываться дальше, я решил подождать свою сотню.
  Приблизительно через час видим, по долине скачет к нам казак и, приблизившись, нервно докладывает:
— Сотня напоролась на засаду курдов… Командир сотни есаул Лытиков тяжело ранен. Вахмистр сотни подхорунжий Дубина убит. 10 казаков тяжело ранены, среди них взводный, старший урядник Сычев-старший, ранено несколько лошадей. Спешенная сотня ведет бой под командой своих взводных урядников. Командир сотни просят вас, ваше благородие, как можно скорее вернуться назад и принять сотню…
  Курдские свинцовые большие пули наносят рваные раны. Тут же стоят коноводы. Четыре десятка казаков — все, что осталось от трех взводов, — вверху ведут легкую перестрелку с курдами.
…
  Гибель подхорунжего Дубины, всегда рвавшегося в бой и бравировавшего своей смелостью, просто не вязалась в моей голове. Не сомневаюсь, что он, презирая огонь курдов и окрыленный властью, которую так любил, вскочил на глыбу слишком самоуверенно, чем и погубил себя. К тому же его импозантная фигура и начальническая осанка были приманкой для курдов. “Как курченок, свалились они”, — сказал какой-то казак.
  На очень близком расстоянии курд взял точный прицел в голову.

ПОД МЕЛЯЗГЕРТОМ

  В самых первых числах сентября наша бригада была переброшена через Диадин и сосредоточена возле Дутаха, на левом берегу реки Евфрат….
Операция окончена. В Мелязгертском районе оставлен только Таманский полк. Штаб дивизии, штаб нашего полка с двумя сотнями — 2-й и 6-й — вернулись в Санжан. 3-я и 4-я сотни под командой есаула Калугина выдвинуты на восток и на равнине заняли село, откуда высылали сильные разъезды для наблюдения за горным массивом Суфан-даг. 1-я и 5-я сотни под командой есаула Успенского (родного брата будущего Кубанского атамана) шли с нами с задачей — пройти до самого города Ван, если можно, занять его и узнать, что там….
  1-я и 5-я сотни, оторвавшись от нас, двинулись к Арджишу и дальше к Вану. Через несколько дней они вернулись, ночевали при наших, 3-й и 4-й, сотнях и рассказали: “В Ван вошли без боя. Почти одновременно с востока подошел 1-й Полтавский полк нашего войска. После оставления города Вана весной в него вошло до 200 конных курдов. Разграбив его и дорезав оставшихся там больных и дряхлых армян, курды подожгли город и ушли. Город разорен настолько, что полтавцы и кавказцы остановились биваком за городской чертой…”
  “Ужасно там… — закончили они свой рассказ. — Словно никогда и не существовало этого цветущего города с 200-тысячным населением, со своим добром, со своими роскошными садами. 2-я Забайкальская казачья бригада после нас отошла на восток, расстреляв заложников-курдов”.

  ОГЛЯНЕМСЯ НАЗАД… КУРДЫ

  Стариннейший народ. Все кочевники. Многочисленные стада овец, немного рогатого скота, несколько верховых лошадей -это все их богатство. В своем внутреннем обиходе живут жизнью каменного века. Спят в своих хижинах-норах на полу, на разном тряпье. Нижнего белья у них нет. Примитивные костюмы мужчин и женщин изнашиваются на их телах без стирки. Все дети — в длинных балахончиках до пят, не застегивающихся, видны их худые тельца сверху донизу. Босые, стоят они в снегу, печально и боязливо смотрят на нас. Все жмутся в одну кучу вокруг старых женщин.
  Они мусульмане. Стройные рослые мужчины. Полных среди них совершенно нет. Все они, кроме дряхлых стариков, бреют бороды своими примитивными бритвами-ножами, оставляя густые черные усы. Гостеприимные, скромные, послушные и по-мусульмански терпеливые к велениям судьбы. Их женщины не закрывают своих лиц, как турчанки и персиянки. Курдинки не блещут красотой, но и не дурны.
  Всякий курд счастлив и обязан иметь какое-либо ружье. Они предпочитают патроны со свинцовой пулей. Такая пуля делает рваные раны, заражает их, и в большинстве случаев смертельный исход неизбежен. Курд-чабан всегда вооружен ружьем и ножом.
  Живут они древними своими обычаями. Турок недолюбливают. Мечетей у них нет, или они очень редки и примитивны — это просто сараи.
  В общем, курды народ хороший, и мы их даже полюбили. Из них получились бы отличные конные полки, наподобие казачьих. Да таковыми они и были в Турецкой армии — как иррегулярные конные части.
  И вот к такому народу в Турцию с началом войны пришли русские войска. Мы заняли их земли, разрушили их жилища “на топливо”, забрали все их зерно на корм многочисленной коннице, резали овец и коров себе на пропитание, почти ничего не платя за это. А главное — заняв достаточно обширную территорию, мы не дали им никакой местной администрации. Любой строевой начальник самого младшего ранга, остановившись в курдском селе или прибыв за фуражом, мог позволить “все” над населением. Любой рядовой воин, войдя в мрачную каменную пещеру курда, считал себя вправе делать все, что он захотел бы: отбирать у него последний лаваш, рыться в его тряпье, “ища оружие”, мог взять все, что ему понравилось, мог выгнать главу семьи из его норы и тут же приставать к его жене, сестре, дочерям…
  При таком положении побежденного даже европеец взялся бы за нож для защиты своей семьи, чести. А ведь курд был самый настоящий полудикарь, разбойник, воинственный человек, к тому же мусульманин. Вот почему он и стрелял в русского солдата при удобном случае…
  В один из снежных и морозных дней ноября 1914 года сотни Закаспийской казачьей бригады были брошены по всем курдским селам Баязетской долины, окружили их, выделили всех мужчин и отправили через русско-турецкую границу в Игдырь для работ по очистке дорог. Курды — не рабочие в европейском понимании этого слова. Они только кочевники. Я их потом видел на работах и вне работы. Никакой пользы от них и одно лишь озлобление против русских. Первобытный человек гораздо глубже любит свою родину, чем культурный человек. Но родина, своя семья, нажитое хозяйство — для всех дороги. И мы психологическое состояние курдов поняли остро лишь тогда, когда Красная Армия и советская власть пришли с севера в налги казачьи края и поступили с казаками так, как мы поступали с курдами…

Сокращениями… 
http://www.dk1868.ru/history/kazaki_kavkaz.htm